Храм не национальный клуб

Архитектор Филиппов не хочет искать этнического своеобразия в русской церковной архитектуре

Фото: Григорий Г. Ревзин

Петербуржец Михаил Филиппов работает в Москве. Участник легендарных "бумажных" архитектурных конкурсов 80−х, убежденный классицист. Среди его проектов есть храм Всех святых, в земле российской просиявших, для Электрогорска (не реализован) и храм прп. Андрея Рублева в квартале 37 в Раменках на Мичуринском проспекте в Москве (находится в процессе согласования).

- Михаил, почему, на ваш взгляд, современная архитектура не способна осмыслить православный храм? Почему при большом количестве строящихся церквей и соборов крайне трудно найти в этой области что-нибудь хорошее?

- В храмовой архитектуре сегодня нет ничего хорошего, потому что в современной архитектуре вообще нет ничего хорошего.

- Вы имеете в виду современную российскую архитектуру?

- И российскую, и мировую. Нет сегодня архитектуры. Все, что мы называем современной архитектурой, ею не является вообще. Это какая-то другая деятельность. Это дизайн, но раздутый до размеров здания.

Чем занимается дизайн? Он создает движимые предметы. Так было всегда. Но всегда было и четкое разделение: при всей маниакальной классичности ампира вы никогда не найдете ампирного стула с ножками в виде колонн. Потому что колонны, которые утолщаются книзу и тем самым метафорически отображают тяготение к центру земли, не подходят для вещей, которые передвигаются с места на место.

Сегодня этой границы нет, и то, что мы называем современной архитектурой, создает движущиеся, изменяющиеся предметы. Это эстетика упаковок, быстрой смены вещей. Заметьте, что все наши "шедевры" 60−х - начала 70−х годов сегодня сносят. Потому что они так и создавались как "современные", то есть временные. В них нет ничего такого, что хотелось бы оставить и реставрировать. Любая пошлейшая эклектика или тот же неорусский стиль второй половины XIX века кажутся по сравнению с ними произведениями, претендующими на вечность, будь это дом человека или дом Божий. А современная эстетика - это эстетика супермаркета, которая отражает экономическое и культурное существо всего общества, основанного на быстрой сменяемости вещей: "Покупайте новые вещи, выбрасывайте старые!" И этой эстетикой пропитано все - от нынешнего художественного мейнстрима до простого евроремонта. При этом, что характерно, действительно движимые вещи сегодня бывают по-настоящему хороши, как, скажем, некоторые автомобили, которые прекрасно нарисованы. Но когда точно так же делается архитектура, то это безобразно в буквальном смысле этого слова.

- То есть, по-вашему, эта архитектура просто не в состоянии справиться с храмом?

- Конечно, эта архитектура не может сказать на тему храма ничего, потому что ее эстетика сиюминутна! Она отражает мироощущение, противоположное вселенной, утвержденной "яже не подвижется". В церкви же люди собираются, чтобы соприкоснуться с вечными вещами.

- Тогда получается, что единственный путь нынешней храмовой архитектуры - это подражание всем подряд "древнерусским" формам, что мы, собственно говоря, и имеем...

- Ну да. В этом смысле очень показательно, что главным новым храмом наших 90−х был храм Христа Спасителя, созданный в свое время по далеко не самому сильному проекту. Это, кстати сказать, очень хорошо и точно сформулировал Лужков - как зеркало, так сказать, современного общества. Он сказал: "Лучше ведь не сделают". Он, как и другие, понимает, что церковь Покрова на Нерли никто сейчас не построит. Понятно, что Дмитровский собор во Владимире и церковь Вознесения в Коломенском лучше тоновского храма. Но состояние архитектуры не позволяет сегодня конкурировать даже со слабыми работами прошлого. Как, кстати, и в академической живописи, которая сегодня бывает приличной только тогда, когда является копией. Знаете, что я считаю лучшей постройкой последнего времени в центре Москвы? Не построенную в свое время колокольню храма Большого Вознесения у Никитских ворот. Даром что спроектирована она была почти двести лет назад, но мы ее построили сейчас, потому что лучше ничего сделать не можем.

- Значит ли это, что только путем подражания и перебирания исторических образцов русской архитектуры можно найти архитектурный образ храма?

- Конечно нет. По сути своей все это прямо противоположно существу дела. Храм - это место, где собираются люди для участия в богослужениях и таинствах церкви, важнейшим из которых является евхаристия. Когда в основании представления о церкви лежит не "культурная идея", а сам Господь, сотворивший небо и землю, то в оболочке, в которой находится это собрание, обнаруживается реальная символика устройства мироздания. Не надо забывать, что речь идет о здании, где собирается церковь Символа веры, то есть святая, соборная и апостольская, в которой нет "ни иудея, ни эллина". И искать в формах церковной архитектуры надо именно это вселенское содержание, а не истины представителя такой-то нации. Как только церковь превращается в национальный клуб, то она перестает осуществлять свою основную функцию. Что на самом деле часто и происходит, особенно на Западе, где православные церкви и превращаются в такие клубы: в русскую ходят только русские, а в украинскую - украинцы.

Мы должны помнить, что церковь - это орудие спасения человечества, а не спасения национальных традиций. Да и как выделить это русское национальное, если русская церковная архитектура приняла и сделала "своим" почти все, что было порождено христианской архитектурой? Крестово-купольная конструктивная система пришла из Византии. Самые "истинно русские" мотивы -гирьки, каменные шатры и так далее - пришли к нам из Ломбардии, из Южной Германии и других стран! Затем, в синодальный период, русская церковная архитектура освоила и язык классики, и языки других западных стилей, включая даже неоготику. Таким образом, национальным разнообразием русской архитектуры является ее способность брать лучшее из мировой художественной культуры.

- Но тут есть один аспект. В Екатеринбурге недавно построили новый храм в неовизантийском духе, который, как показывают опросы, православное население не любит, не хочет признавать "своим", считая, что он больше похож на мечеть. Возможно, национальное своеобразие - вещь небесполезная хотя бы в этом смысле?

- На мой взгляд, главная проблема здесь в том, что с 40−х годов XIX века национальное своеобразие ассоциируется именно с конкретными формами: гирьки, луковки и так далее. Другая проблема - это неспособность работать с древнерусскими формами. Сегодня из них лепят храмы, как коробочки в Обществе слепых, - не глядя. Если бы они могли к тем же формам приглядеться по-настоящему, то многое открыли бы для себя. В-частности, что основной элемент, определяющий самобытность русской храмовой архитектуры, заключен даже не в крестово-купольной системе. Главное - способ существования в городском ландшафте. Здание русского храма, в отличие от западного, представляет собой пластическое целое, пространственно обособленный, самостоятельный объем, обычно открытый со всех сторон. Западный собор или церковь - это, как правило, величественный фасад, цельный и возвышенный интерьер и объем, растворяющийся в городской среде и ***ниоткуда и никогда в целом не воспринимаемый.

- А ваш проект церкви на Мичуринском проспекте выполнен в хорошо узнаваемых формах раннемосковского зодчества не в целях национального своеобразия?

- Я бы, честно сказать, никогда не сделал ничего в неорусском стиле, потому что почти никакого полноценного произведения в этом стиле с 1840−х годов по наши дни не построено, хотя были сделаны сотни попыток. Саму же древнерусскую архитектуру я люблю и знаю с детства, еще школьником объездил все древнерусские города и рисовал все известные памятники. Однако мне досталось проектировать церковь, посвященную прп. Андрею Рублеву, который прославился не только иноческими подвигами, но и как величайший русский художник, может быть, наиболее известный в мире из всех работавших на территории России. По преданию, он участвовал в возведении собора Спаса Нерукотворного в Андронниковском монастыре, он погребен в этом соборе, и уйти от этого факта нельзя. Поэтому мой храм так похож на тот. Это по типу раннемосковский храм вертикальных пропорций, окруженный гульбищем. Однако характерная для русской архитектуры мощная лестница, ведущая в храм, решена в виде ренессансной перспективной "лестницы в небо", напоминающей обрамление итальянских картин эпохи кватроченто. Эта "лестница в небо" ведет к рублевской "Троице", размещенной над входом в храм. Мне хотелось архитектурными средствами рассказать о величайшей драме в истории церкви: о попытке создания Унии в центре ренессансной Флоренции, об окончательном расхождении Западной и Восточной церкви… Молчаливый ответ православия пришел из московских лесов в виде "Троицы" Рублева. Это, так сказать, концептуальная составляющая проекта.

- Но вы ведь отдаете себе отчет в том, что это соединение классического, фактически ренессансного, начала и раннемосковского периода будет понятно от силы одному-двум прихожанам?

- Не так важно, чтобы это было понятно всем прихожанам. Дело в том, что внутреннее содержание, скрытые глубинные смыслы обогащают поверхность форм, как мысль в глазах украшает лицо.

Проект храма преподобного Андея Рублева на Мичуринском проспекте в Москве. Архитектор М. Филиппов

Сама по себе идея единства высокой классики и православия не нова и просвечивает в древнерусской культуре, и особенно в XVIII-XIX веках. Таинственное учение о хлебе жизни было проповедано в синагоге в Капернауме. Ее прекрасный классический портик до сих пор стоит на берегу Галилейского моря. Возможно, это пророческий символ грядущей церковной культуры, впитавшей классику как родную художественную стихию.

- Вы полагаете, всплеск такой культуры возможен сегодня?

- Я склонен смотреть на это с надеждой. Парадокс современности в том, что секуляризированный мир породил вандализм в отношении к христианской культуре, характерной для первых веков после Рождества Христова. Но спящая летаргическим сном красавица - европейская культура - жива; Петербург, Венеция и Рим еще каким-то чудом не разрушены, и не окончательно загромождены силуэтами Гонконга или Нью-Йорка, и не полностью завалены помойкой торговых упаковок. Когда замолчали люди, камни этих и многих других сохранившихся старых городов возопили "Осанна", как предсказал Господь в Вербное воскресенье.

- Насколько я понимаю, ваши слова особенно относятся к плану постройки на берегу Охты в Петербурге четырехсотметрового небоскреба? Какой ущерб может нанести православной и церковной архитектуре Санкт-Петербурга эта постройка?

- Петербург - единственный большой город мира, где царственная, величавая горизонталь прерывается куполами соборов и вертикалями колоколен. Эта небесная линия создана трехсотлетней градостроительной регуляцией города. Задача, которую должно выполнить строительство башни, - уничтожение этой регуляции. Агрессия безбожной торгашеской цивилизации, как бы ни относились к этому организаторы проекта. Превращение царственного Петербурга в Дубай - это слепая провинциальная идейка, поход из Третьего Рима в третий мир. Правительство Санкт-Петербурга напоминает турок, захвативших афинский Акрополь и устроивших в Парфеноне пороховой склад. Но если мы не защитим этот царственный город, если мы уже превратились в покорное стадо, бредущее в супермаркет, - значит, нам не нужны ни этот город, ни его божественная красота.

Keywords: